454000, Челябинск
пл. Революции, 6

Тел. 236-53-82

ИСКУССТВО ДЛЯ ИСКУССТВА
Алексей Толстой "Касатка". Комедия.
Режиссер Михаил Филимонов

"Касатка" А. Толстого в челябинском академическом театре драмы. Сценография.

В связи с "Касаткой" мы вполне можем говорить об театре сценографа -- именно художественное решение спектакля переворачивает смысл заложенных в пьесе слов, подсвечивает их с совершенно иной, особенной стороны. Как?

Занавес раскрывается. Мы видим тесное пространство, на разных уровнях завешенное многократно увеличенными картинами -- классикой отечественного модернизма. Центр организует огромный, от пола до потолка, ранний Казимир Малевич: такой типичный кубизм. Геометрические композици, в которых угадываются фигуры людей. С боков и поменьше -- он же, но более зрелый, периода перехода к абстракции. Справа -- багровое пятно "Красной мебели" Роберта Фалька, примерное полотно в стиле экспрессионизма (смысл картины передается с помощью деформированных форм и ярких, кричащих красок).

Петров тут не первый. Оформление спектаклей с помощью объектов изобразительного искусства превратилась у сценографов нашей академической драмы в навязчивую идею. Главный хит прошлого сезона, широкоформатную "Чума на оба ваши дома" Григория Горина соорудила Татьяна Сельвинская, известный московский театральный художник. С нашим театром она сотрудничает около трех десятков лет. Изысканная и лаконичная "Чума..." -- вершина этой дружбы. Из фантастической фрески средневекового живописца Паоло Учелло она сотворила замкнутое квадратное пространство кабинета. Перенесенная на ткань, живопись выглядит средневековой шпалерой, "глубокими морщинами волнуя..."

В оформлении "Школы злословия" Ричарда Шеридана московский сценограф Татьяна Швец использовала огромные рамы. Заставлена ими вся сцена. Картины отсутствуют, но зато в наличии ломкие паутинки тенет и трещин. Жест в духе "пустотного канона" (формы, лишенной содержания, но, тем не менее, обозначенной в пространстве) художников-концептуалистов, вполне удобный для выстраивания мизансцен разного дыхания.

И, вот, "Касатка" О.Петрова, формально повторяющая прием, использованный для Шеридана. Только на этот раз -- уже не рамы, но сами картин без рам. Можно уж пригвождать Петрова позорным клеймом "последыш". :-) Но пару лет назад случился у нас спектакль "Восемь любящих женщин" Р.Тома (режиссера Любы Чибиревой), в котором он же, Петров, использовал декадентски изломанные рисунки Орби Бердслея. Его черно-белая графика идеально подчеркивала замысел режиссера: поделить мир на "чистых" и "нечистых". Тогда прихотливая логика модерна как нельзя лучше иллюстрировала хитросплетения сюжета пьесы, тайники женских душ.

И вновь возникает эта немотивированная, казалось бы, надобностями пьесы любовь к прекрасному. Понятен ход: придать бытовым коллизиям пьесы характер символического обобщения. В конце века вспомнить его многообещающее начало. Не случайно появление в финале спектакля "Черного квадрата" Малевича, этой действительной иконы искусства ХХ столетия. И, как это всегда бывает при столкновении различных художественных систем, на сцене возникает новое измерение: внутритеатральное. Так авторы закладывают в спектакль еще одно его прочтение -- про судьбы и логику искусства.

Тому порукой, впрочем, сама пьеса. Открывается она немедленными отсылками к "Пиковой даме" и "Месяцу в деревне". Хотя главный объект диалога для А.Толстого -- А.Чехов. Одно из главных действующих лиц носит имя Илья Ильич не для сходства с Обломовым, но чтобы ввести в контекст приживалу Телегина из "Дяди Вани". Впрочем, важнее и серьезнее этого идеологический просто-таки спор с "Чайкой". Отчетливо это понимаешь, когда Илья Ильич (Л.Мартынов/ С.Морозов) в порыве ревности убивает петуха. А помещица Долгова (Ф.Охотникова / О.Сафронова) потрясает его тушкой, как указующим перстом.

Вплести цитатку из соседей по репертуару любит и режиссер спектакля Михаил Филимонов. В его предыдущей работе "Слуга двух господ" К.Гольдони пародийно обыгрывался карнавал из помпезной "Чумы..." и обряд причащения из сугубо серьезной "Марии Стюарт".

Все смешалось в доме помещицы Долговой, жизнь и искусство. В первой картине "Касатки" ("картонные страсти" в стиле Достоевского) красная мебель питерской гостиницы даже композиционно в точности повторяет прототип с картины Фалька. Вторая картина ("картонный Чехов"), выстраивается вокруг декоративного панно Малевича. Значит, мебель вокруг тоже выдержана в духе супрематизма -- абстрактно-геометрического стиля, придуманного художником (логическое завершение его "Черный квадрат").

Материализации объектов с шедевра Фалька сценографу показалось мало. Чем дальше в спектакль, тем все больше и больше искусство отвоевывает место у действительности. Поэтому Петрову и понадобился Малевич -- известный утопист и мечтатель. Когда, в первые годы советской власти, авангард стал официальным искусством молодой республики, Малевич сотоварищи принялся овеществлять свою мечту об идеальном мире -- конструируя мебель и одежду, посуду и сам строй жизни.

Для Малевича и его учеников искусство перестало быть чем-то особым, отделенным от реальности. Разорванностью этой, кажется, более всего бредил, мучился новатор Треплев из "Чайки". Все рутина, говорил он, и нужны новые формы. Толстой, а вслед за ним и Петров с Филимоновым, конструируют ситуацию, когда искусство растворено в быту. Здесь оно существует на уровне человеческих отношений. И поэтому становится возможной столь путаная геометрия личных связей. В начале -- это "ретро втроем", плавно перетекающее в любовный четырехугольник. В финале превращающийся в фигуру о шести углах. Точно персонажи вслед за сценографом постепенно, шаг за шагом, движутся от фигуративного искусства (бытового сознания) в сторону полной абстракции (размытости моральных критериев, которая и лежит в основе искусства вообще и современного искусства, в частности).

Нестандартные комбинации эти помогают снять, казалось бы, непреодолимые барьеры творческим к ним отношением. Измены, обмен партнерами... Для человека буквально ограниченного условностями это -- тупик. Измену простить невозможно - далее только дуэль, разрыв. Но для художника своей жизни, относящегося к создавшейся ситуации именно что творчески -- дополнительный повод к утверждению свободы и своеволия. Поэтому стихийными творцами собственного существования (а, значит, и соседей тоже) в спектакле выступают все его действующие лица.

Интрига, кстати, завязывается, когда Илья Ильич узнает в инфернальной Марье Семеновне (Т.Каменева / Т.Вяткина) -- кафе-шантаную певичку, акробатку. Ее Касатка -- это (если проводить параллели с чеховской "Чайкой") Нина Заречная после смерти, рядовая масскульта, в котором пьяные купцы и поездки Елец. Но в нее уже успели войти, взойти принципы нового искусства, которое изобретал Треплев: поэтому игровое пространство (игровое сознание) легко возникает в естественных декорациях.

В третьей картине режиссер собирают всю компанию на пристани, которая, одновременно, походит на помост сцены летнего театра. Ее Петров даже развернул и поставил под тем же углом, что и в идущей в этом же театре "Чайке" . Усилив рифму между двух спектаклей погружением всего возможное пространство во мглу сплошного черного цвета. Лишенного оттенков или подробностей. Именно там, на фоне темных кулис и всплывает в финале "Черный квадрат" - сумма всех возможных и невозможных комбинаций и изображений. Мучительные поиски новых путей в искусстве у Чехова обернулись трагедией.

Толстой делает из того же самого комедию: у него утопия авангарда оказывается осуществлена - переносом законов искусства в действительность. Все уплыли в черный квадрат и на пустой сцене Абрам Желтухин (А.Гусенков/ В.Чечеткин) произносит сниженный вариант монолога Заречной: "Все животные имеют право на отдых, птицы вьют гнезда, лисы роют норы..." Самое поразительное, что вся эта громада идеологических смыслов не слишком заметна для "обыкновенного зрителя", который наблюдает за интригой, не понимая, для чего тут громоздкие и малопонятные картинки повешены -- Олег Петров точно также, как и автор пьесы Алексей Толстой, играет в свой маленький и непонятный непосвященным театр искусства для искусства.

Да, и о животных. Касатка ("деревенская ласточка") -- маленькая птичка, семейства ласточек (отряд воробьиных), истребляющая мух и вредных насекомых. Или же -- промысловая рыба из подотряда сомовых. Если же мы изменим первую гласную, то выйдет хищное морское млекопитающее семейства дельфинов.

"И плывет дельфином молодым, по седым пучинам мировым..."